— А что с вами было? Что заставило вызвать «скорую помощь»?
— Стало невозможно дышать, особенно на выдохе. И в груди как будто музыка заиграла, а потом эта музыкальная игра становилась всё громче и когда меня везли на машине «скорой», люди останавливались и смотрели на машину, чтобы понять, что там происходит. А, к несчастью, ночь была. К людям я вообще хорошо отношусь, стараюсь их не беспокоить, а тут эта переливчатая музыка разбудила две палаты – ту, в которую меня должны были госпитализировать, и соседнюю. «Это что?» — спросил я у врача, с трудом выдавливая слава из зажатых лёгких. «Это? Это хрипы у тебя в лёгких».

«И долго они хрипеть будут?» «Да вот, будем стараться, чтобы не долго». В палату внесли и поставили на стол какую-то четырёхугольную коробочку, наполненную жидкостью, врач достал из бикса две трубки и шприц, трубки вставил мне в нос и сказал вздыхать носом, выдыхать ртом. Я вдыхал какую-то жидкость носом, выдыхал ртом и спросил: «Именно это называется ингаляция?» «Это, это» — сказал врач и повернул какое-то колесо на коробочке. И жидкость, которая до этого была просто жидкостью, вспенилась и стала разбрызгиваться по станкам ротовой полости, трахее и бронхам. Дышать стало легче, музыка стала тише. Когда жидкость в коробочке кончилась, мне надели кислородную маску, вложили в неё влажный марлевый тампон и врач попросил меня вдыхать и выдыхать по его команде – вдох-выдох, вдох-выдох. Когда кислородный баллон подошёл к концу, врач и ассистирующая ему сестра, не вынимая трубок, поставили второй баллон, затем третий, и только на третьем баллоне музыка прекратилась. Дышать всё-таки было тяжело и было жарко. «А у тебя, отец, — спросил врач, — часто температура повышается?»

Такой вид открывается полярной ночью из кабины водителя.
Фотограф belboo

«Я её мерею редко, а когда мерею, обычно оказывается нормальной». «А высокая бывала?» «Да уж не помню, особо высокой, наверное, не было». «Сейчас будет высокая, — сказал врач, — у меня рука чувствительная». И действительно, поставленный термометр показал температуру 39.4. «Ловко у вас, — сказал я, — у меня никогда такой температуры не получалось». «Вставать нельзя, — сказал врач, — будет какая нужда, сестра принесёт вам судно или утку. У вас нет ощущения, что вы отдаляетесь от меня?» «У меня есть ощущение, что вы отдаляетесь от меня нижней половиной тела, которая стала очень длинная, вытянулась. А верхняя половина тела прежних размеров и нет ощущения отдаления её. Но я и сам стал другой – конечности удлинились, я не могу увидеть их концы, живот вздулся, а внутри наоборот, всё стало маленькое-маленькое. Такое ощущение, что то ли я есть, то ли уже меня нету. Или ещё есть, но потихоньку исчезаю». «Не исчезните, — уверенно сказал врач, — здесь останетесь». «Я дежурю, – сказал врач, — так что заходить к вам буду часто, так что я с вами не прощаюсь».
И тут пациента прервала сестра, которая вошла в палату с подносом, на котором лежали три шприца, сделала две внутримышечных инъекции и одно медленное внутривенное вливание. Когда она уже собиралась выйти из палаты, мой собеседник вдруг сказал: «А всё равно нигде ничего нету», — и замолчал. Сестра не выходя из палаты нажала кнопку звонка, и врач появился почти немедленно.
— Что с вами? — спросил он пациента. Пациент молчал. – А температура? – спросил он сестру.
— Ещё не перемеряли.
— Перемерьте.
Сестра достала из белой прозрачной коробочки электрический градусник и положила его пациенту подмышку и прижала рукой.
— 5 минут с вами посижу, — сказал врач, — здесь больше 5 минут не понадобится.
Действительно, звоночек электрического термометра раздался через 4 минуты.
— Тут, — сказал мне врач, — можно даже на время ориентироваться, чем больше температура, тем меньшее время требуется.
Температура была 39,9
— Ну, — придётся снизить её, — сказал врач, — хотя я искусственно снижать температуру не люблю, но сейчас-то он сознание потерял от гипертермии. Введите ему парацетамол. 120 мг. Через час проверите температуру. Если не будет выраженного снижения, повторите инъекцию.
Больше делать мне было здесь нечего, но я уже заинтересовался. Потом врач улыбнулся и сказал сестре:
— Вызовите лаборанта из ургентной лаборатории, пусть возьмут биологический материал на все возможные анализы. А мазок из бронхов нужно посеять на питательную среду на чашку Петри, посмотрим, что вырастет.

Экскаватор направляется к точке погрузки руды.
Фотограф WSDOT

Через полчаса температура упала на градус, пациент открыл глаза, посмотрел на меня и сказал:
— А, мы же с вами не договорили, — и уснул.
Я уезжал на следующий день во второй половине дня, и решил пациента навестить с утра, а сейчас можно было уходить. Я попрощался с врачом, поднялся, чтобы подойти к двери, и почувствовал, что сильно устал. Из ординаторской я позвонил Мельникову, сказал, что задержался в больнице, поскольку принимал участие в консультировании тяжёлого больного, заодно я спросил у Мельникова, нет ли у него под рукой машины, поскольку мои ноги уже не ходят.
— Под рукой нету, — сказал Мельников, — поскольку я в ней сижу. Но я сейчас заеду за вами в больницу, выходите.
Уходя, я на всякий случай записал фамилию пациента и оказалось не зря. Первое, что у меня спросил Мельников: «Как фамилия пациента?» Я назвал фамилию.
— И тяжело болен? – спросил Мельников.
— Похоже, что да.
— Эх, жалость какая, один из лучших на руднике. И не болел никогда.
— Выложился, — сказал я, — и возбудитель мог попасться такой, с которым организм не знаком.
— Ну, ладно, завтра будем о ним заботиться.
— Я ещё загляну завтра утром.
— Это хорошо, — сказал Мельников, — лишней хорошая голова никогда не бывает.
Чтобы немножко взбодриться, я в гостинице сразу принял душ, и мне действительно вроде стало легче. Но уснул я, тем не менее, мгновенно. Утром я вошёл в палату больного, с которым беседовал вчера. Он был в сознании, глаза его были открыты, на вопросы он отвечал.
— Ну, как самочувствие?
— Да, я думаю, выздоравливаю, — сказал пациент, — температуру утром мерили, было 37.5
— А укол какой-нибудь делали?
— Делали.
— Один или два?
— Два.
Больше можно было ни о чём не спрашивать, пациенту ввели мощный антибиотик и высокую дозу парацетамола. Температура упала, а в обязанность антибиотика входило уничтожение возбудителя. Дежурный врач уже сдал свою смену, но у пациента был уже постоянный лечащий врач. Я представился и попросил рассказать, что происходит с больным.
— В легочных заболеваниях что-нибудь понимаете? – спросил он.
— Что-нибудь понимаю, — сказал я.
— А в снимках?
— Что-то понимаю и в снимках.
— Тогда пойдёмте, покажу.
Мы вышли в рентген-кабинет, он достал снимки включил негатоскоп и поставил первый снимок. Я ахнул. Нижняя доля левого лёгкого была целиком затемнена, как это бывает при крупозной пневмонии. От крупного бронха левой доли тянулся через лёгкое соединительно-тканый тяж, который как бы врастал в плевру. Ещё несколько крупных бронхоэктазов образовались несколько выше описанного.

Так выглядит негатоскоп, на который установлены рентгеновские снимки лёгких.
Фотография с сайта

Врач улыбнулся, когда я ахнул, а когда я отвернулся от снимка, сказал мне:
— Ну что, производит впечатление?
— По-моему, слишком сильное. Что-то делать надо.
— Я пульмонолог, — сказал врач, — а вы – нет, и можете поверить, что, всё, что возможно, мы сделаем.
И потом сказал мне:
— Я не знаю, что вы видели в Москве, но у нас прекрасный легочной хирург, и когда пациент окрепнет, мы удалим эти тяжи и ушьём бронхоэктазы.
Я впервые слышал о такой тактики ведения пневмонии и сказал:
— А у вас уже есть такая практика?
— А что, вы уже испугались. Есть практика, и всё-таки, каждый раз это риск.
Мы распрощались и я подумал, что как только попаду в Москву, позвоню в больницу, я позвоню в больницу и узнаю, как обстоит дело с состоянием здоровья этого пациента.

Продолжение следует.

Posted in Без рубрики