Помолчав, N. продолжала свой рассказ:
— Некоторое время уже взрослой девушкой я старалась не сближаться с сокурсниками в институте, хотя в общей компании чувствовала себя спокойно. Я уже оканчивала институт, когда один из молодых преподавателей стал проявлять ко мне повышенное внимание: приглашал в кафе или в кино, сначала с подругой, потом одну, а потом он сказал мне, что любит меня и хочет чтобы я вышла за него замуж. То, что этому не предшествовал период ласк, вероятно, сильно облегчило ситуацию, потому что не вызвало никаких воспоминаний и ассоциаций. Но потом, когда я вышла замуж, воспоминания возникали почти при каждом интимном прикосновении мужа. Теперь у нас уже пятилетняя дочь, но я знаю, что никогда не расскажу мужу о том, что происходило между мной и моим отцом, и что я всегда буду сопоставлять его прикосновения с прикосновениями рук отца. В последнее время воспоминания о тех отношениях с отцом и сопоставление ласки отца и ласки мужа стало вызвать у меня ощущение тревоги, для которой, вроде бы, нет никаких оснований, ведь прошлое принадлежит прошлому. Я это понимаю, но тревога может быть достаточно мучительной даже теперь.

«Теперь у нас уже пятилетняя дочь…»
Фото:   fikirbaz 

— Вас наблюдает какой-нибудь врач? – спросил я N.
— Нет, — сказал она. Приход к вам – это первое моё обращение к врачу.
— Вы говорите о тревоге, — сказал я. – Тревога обычно связанна с блокадой потребности в безопасности. Вам что-нибудь угрожает?
— Сейчас – нет, но чувство напряжённости и тревоги возникает, если я особенно подробно и чётко сопоставляю своего отца и своего мужа.
— Что именно вы сопоставляете?
— Эти сопоставления охватывают широкий круг особенностей их личностей и поведения в разных ситуациях. Мой муж высоко ценится на кафедре, он был ассистентом кафедры, теперь доцент. Он пишет докторскую диссертацию и думает, что станет профессором после того, как её защитит. Казалось бы, это достаточно высокая профессиональная успешность, но когда он рассказывает об этом, а я вспоминаю отца, мне кажется, что отец более крупный человек. Я вспоминаю, что его не волновали диссертации и степени, важна была только работа, и все окружающие его сотрудники проявляли к нему глубокое уважение, а если возникал проблемный вопрос, его мнение было решающим. Мой муж – хороший человек и хороший специалист, но мне кажется, что он один из многих, тогда как отец – человек выдающийся, — N. сделала довольно длительную паузу, а потом продолжила: — Самое мучительное – это сопоставление интимных моментов. До того, как я в первый раз заявила отцу решительный протест,  мне очень нравилось прикосновение его рук, сейчас я думаю, что когда отец меня купал, возникала какая-то сладостная истома, и даже когда возник конфликт, наряду с отвращением я чувствовала неясное ощущение близости. Я понимала, что это нехорошо и что так нельзя, но если бы этой мысли не было, я не испытывала бы и отвращения. К концу этой противоестественной близости я много думала об аморальности такого поведения, но отвращение вызывали мысли, оценка поведения отца, а не его прикосновения. В отношениях с мужем морального конфликта нет, я его жена и веду себя как жена. Думаю, что я люблю его, но по сравнению с отцом он кажется мне простоватым, а его ласки — примитивными. Когда я так думаю, у меня появляется чувство вины и снова обостряется тревога. Я надеюсь, что вы поможете мне чётко разделить роль отца и мужа, и избежать нелепых сопоставлений.
— Давайте попробуем провести границу между периодами вашей жизни.  Можете ли вы решить, что то, что прошлое принадлежит прошлому, лишает тревогу всякого основания? Я вижу только один путь перенесения прошлой тревоги в настоящее, это сравнение мужа и отца, о котором вы рассказали. Это происходит невольно?
— Да, это начинается невольно, а потом я уже напряжённо всматриваюсь и сопоставляю воспоминания с настоящим.
— И именно в это время возникает тревога? – спросил я.
— Да, но потом воспоминания уже проходят, а она ещё некоторое время плавает в моей душе.
— Мы будем это обсуждать во время наших встреч. Я думаю, что вам довольно быстро удастся дистанцироваться от той ситуации.
В течение первых трёх сессий наша работа была посвящена именно этому. После того, как я объяснил пациентке суть психотерапевтического содружества, мы активно работали над тем, чтобы добиться максимально возможной дистанцированиности N. от воспоминаний об отношениях, которые были у неё с отцом. Мы настойчиво работали над тем, чтобы ни в каких ситуациях (особенно в интимных) отец пациентки и её муж не воспринимались как сопоставимые объекты.  Ситуацию облегчало то, что N. любила своего мужа, охотно и много о нём рассказывала, а образ отца таким, каким он был в период её детства, становился призрачным, превращался в фантом. Когда в начале четвёртой психотерапевтической сессии мне стало ясно, что сопоставление между отцом и мужем (в частности в ситуациях ласк) стало редким, а эмоции при этом возникающие – блеклыми, я стал уделять основное внимание децентрации. На этом этапе главным было отодвигание её воспоминаний, эмоционально-когнитивных структур с этими воспоминаниями связанными, на периферию сознания, так, чтобы «жизнь в прошлом» воспринималась как нечто, расположенное где-то в стороне, всё более далёкое и всё менее видимое. Когда я пришёл к выводу, что дистанцирование в основном достигнуто, настало время выяснить, как сейчас реально складываются её отношения с отцом. Я начал с того, что уточнил, как часто она видит отца, и с удовлетворением отметил, что в этом плане ситуация выглядит благоприятно, потому что N.  ответила:
— Редко, он работает в одном из оборонных институтов и сейчас руководит одним из важнейших испытательных полигонов. В городе он бывает редко.
— А когда он бывает в городе, вы с ним встречаетесь?
— Приходится, — сказала N.
— Вы думаете, что это вынужденное положение?
— Не совсем. Но, всё-таки, он мой отец, он не перестал им быть.
— Для того, чтобы отодвинуть взаимодействие с отцом как можно дальне на периферию, а это было бы полезно, целесообразно не встречаться с ним в каждый его приезд. Как раз в день его приезда, или, если это более долгий срок, как раз в эту неделю вы можете быть заняты или вынуждены уехать из города. Этого не нужно делать резко, просто встречи должны быть всё боле и более редкими, пока они, само собой, не прекратятся совсем или почти совсем.
— Я опасаюсь, — сказала N., — что такое игнорирование отца может вызвать у меня чувство вины.
— Только в том случае, — сказал я, — если он будет настаивать на встрече.
И N. почти обрадовано сказала:
— Значит, если он скажет, что соскучился по мне и хочет провести со мной день, я могу ему это позволить?
— Да, если вы всегда будете помнить, что это ваш отец и только отец.
Большая редкость встреч с отцом, спокойное к ним отношение при отсутствии чувства вины ещё больше облегчили дистанцирование, и прошлое уже почти не возвращалось в настоящее. Начиная с этого периода,  свободноплавающая тревога у N. была в основном связанная с автоматическими мыслями, имеющими различную фабулу. Для того чтобы справиться с этим, мы некоторое время занимались  методами критической оценки автоматических мыслей.
Несколько слов о частоте психотерапевтических сессий. Поскольку N. обратилась ко мне с постоянной свободноплавающей тревогой, на фоне которой 2-3 раза в неделю возникали атаки паники, то поначалу наши сессии были частыми, первые 7 встреч пришлось проводить ежедневно. После выраженного улучшения состояния встречи проводились два раза в неделю, а когда единственным проявлением симптоматики стали очень редкие атаки паники, мы стали встречаться один раз в неделю. При этом как страхующую меру  я рекомендовал N. при первых же признаках атаки паники принимать малую дозу алпразолама, чтобы не допустить развития этой атаки. Несколько раз эта методика применялась и атака паники не успевала развернуться, а потом для того чтобы атаки паники не возникали, достаточно было  сознание наличия алпразолама в её сумочке. Тем не менее, каждая атака паники служила мишенью проблемно-ориентированной терапии, и к концу наших встреч атаки паники полностью прекратились.
N. чувствовала себя вполне здоровой, хотя сексуальные переживания детства не исчезли из памяти, они просто потеряли эмоциональную окраску. В конце последней сессии, после трёх месяцев психотерапии N., спросила:
— У меня нет оснований опасаться, что то, что было со мной, произойдёт и с моей дочерью?
— Нет, — сказал я. – Ваш муж купает когда-нибудь дочку?
— Нет, — ответила N., — с самого начала я установила такой порядок, что купаю девочку только я.
— Ваш муж не возражал?
— Нет, он считает, что это естественно, что о быте ребёнка должна заботиться главным образом мать.
— А сопоставление ласковых прикосновений мужа и отца сохраняется?
— Нет, — ответила N., —  образ отца полностью утратил эротические черты.

«… я установила такой порядок, что купаю девочку только я».
Фото:   sean dreilinger

— Ну, что же, — сказал я, — тогда мы можем расстаться со спокойной душой, — и, как всегда, после окончания психотерапии, я разрешил ей звонить, если она почувствует в этом необходимость, в любое время дня и даже ночи.
Два раза N. поздравляла меня с днём рождения и больше не звонила ни разу. Я был спокоен, я знал, что если произойдёт какой-нибудь рецидив, пациентка обо мне вспомнит. Весь мой прошлый опыт свидетельствует о том, что воспоминания о необычном состоянии пациенту представляются нежелательными, а, следовательно, нежелательным является и лишний контакт со мной, потому что этот контакт о нежелательном состоянии напоминает. Но если  состояние  пациента ухудшается, он неизменно обращается ко мне, даже после длительного перерыва. Неделю назад мне позвонила из другой страны пациентка, которая ощутила потребность в моей помощи через 4 года, а максимальный срок между первым и повторным обращением на моей памяти составляет 20 лет. И то, что N. не звонит, означает, что у неё всё благополучно.

К комментариям.

Tags: Мария

Posted in Без рубрики